Новости

Используйте ссылки ниже для перехода к интересующим подразделам.

ВРЕМЕНА ЖИЗНИ ЖОРЕСА АЛФЕРОВА

11 марта 2022, 08:08

15 МАРТА ИСПОЛНЯЕТСЯ 92 ГОДА СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ОДНОГО ИЗ КРУПНЕЙШИХ ФИЗИКОВ СОВРЕМЕННОСТИ

   Осенью 2017 года Жорес Иванович обратился ко мне с просьбой
записать его мемуары. В последние годы жизни он, человек с феноменальной памятью, стал замечать, что этот дар под воздействием болезни и сильных лекарств время от времени начинает давать сбои, и ему захотелось заново вспомнить весь свой путь. Жоресу Ивановичу важно было это сделать с той вершины жизни, на которую он поднялся, завершая восьмой десяток лет.


У нас было две встречи в его ректорском кабинете в Академическом университете и четырнадцать встреч в Комарово, на улице Академика Комарова, 1. Первая загородная встреча датирована 19 ноября 2017 года, последняя — 27 января 2019-го, после большой и тревожной паузы, связанной с обострением его болезни. Мы охватили за этот период все времена года и все времена жизни Жореса Ивановича. Чем дальше он уходил в воспоминания, тем доверительней и откровенней были его рассказы. Он и теперь поражал своей памятью, спотыкаясь иногда лишь на некоторых фамилиях. И все это происходило среди множества текущих событий, которые тоже, так или иначе, входили в контекст наших встреч. Иногда они прерывались звонками, в том числе из других городов и из-за рубежа. Тысячами нитей Жорес Иванович был связан с дыханием дня сегодняшнего, в котором он говорил о прошлом и настоящем.



   Такая доверительная интонация нашего общения начала складываться с весны 2015 года, когда Жорес Иванович сделал мне очень неожиданное предложение, от которого я не мог отказаться: он пригласил меня поработать в его команде. Правда, в течение полувека репортерской работы в ТАСС я занимался в основном сферой культуры, и поэтому в том нашем разговоре я выразил сомнение — смогу ли быть полезен Алферову в совсем новом для меня деле. На это Жорес Иванович отреагировал весьма оригинальным доводом:


— Наука — это часть культуры.

   После того нашего общения мне захотелось сделать цикл бесед с Жоресом Ивановичем для сайта Академического университета, где единственный здравствующий нобелевской лауреат России поделился бы размышлениями о различных аспектах жизни в науке, в том числе и нравственной составляющей этого служения. В этом списке были, например, такие темы: «Наука и совесть ученого», «Интуиция поиска», «Свержение авторитетов», «Энергия соперничества», «Свой путь», «Ошибка — это тоже результат», «Сотворение кумира: pro и contra», «Возраст открытий», «Красота в науке». Жорес Иванович с добродушным пониманием моей инициативы отреагировал на этот список. Но, к сожалению, такие беседы были тогда не ко времени. Это был момент, когда Академический университет переживал очень сложные времена, связанные с реформой Академии наук и появлением ведомства под названием ФАНО (Федеральное агентство научных организаций). Университету, входившему в особую структуру РАН, предстояло, чтобы сохранить за собой свои корпуса, срочно переходить в структуру Министерства науки и высшего образования. На повестке дня были очень горячие вопросы спасения уникального университета. Вот почему цикл не состоялся. Но, мне кажется, в самих воспоминаниях ученый ответил на многие из этих вопросов, взглянув на них сквозь призму своего пути.



   Эпизоды жизни перемежались в его рассказах размышлениями о судьбах науки в ХХ веке, о великих именах, двинувших физику и другие науки в революционно новые области знаний. Для меня главным мотивом всего этого марафона воспоминаний было осознание того, что я общаюсь с выдающимся действующим лицом и творцом этого феноменального научного процесса.
Встречались мы по воскресеньям и не слишком рано, потому что поутру Жорес Иванович проходил разные процедуры и, если позволяло самочувствие, проплывал бодрящую дистанцию в своем личном 15-метровом бассейне. Однажды он встретил нас — фотожурналиста Юрия Белинского и меня — пением «Интернационала».


— Мы наш, мы новый мир построим, — пел великий физик, спускаясь по лестнице со второго этажа своего загородного дома. Беседовали мы то за чашечкой кофе среди картин в гостиной, или за весьма затейливым игральным столом, где Жорес Иванович любил раскладывать пасьянсы, или на открытом воздухе среди ухоженных газонов, созданных фантазией супруги Алферова — Тамары Георгиевны.


   Какие-то темы проходили рефреном в воспоминаниях ученого, пережившего трудные времена реформы Академии наук. И когда я, ценя каждую минуту нашего общения, напоминал Алферову, что мы об этом уже говорили, он отвечал:
— Да, я помню, что мы об этом говорили. Но я все равно должен сказать…
Своеобразным лейтмотивом этих встреч была однажды оброненная им фраза:
— Я прожил интересную жизнь, но с грустным финалом.



   Все наши встречи созвучны этому признанию. Есть и такие мотивы в этих воспоминаниях, которые приобрели новое звучание и новые смыслы после его ухода. Временами наше общение приобретало форму интервью. И какие-то избранные эпизоды, как мне кажется, представляют большой интерес.
— Жорес Иванович, есть у вас ангел-хранитель?


— Наверное, только моя жена. С одной стороны, для меня всю жизнь главным были мои исследования в области гетероструктур, развитие электроники в нашей стране. С другой стороны, самым страшным для меня был развал Советского Союза и, в общем, гибель нашей страны. И это сказалось и на жизни нашей семьи, безусловно. В эти трудные времена Тамара была всегда моей поддержкой и опорой.


— Мы касались по разным поводам такой темы, как зависть в науке. Верно ли, что эта черта присуща порой даже крупным ученым?
— Я где-то читал, что в науке самым главным является как раз результат, полученный другим, который вызывает такие чувства, о которых вы говорите. Но я лично никогда таких чувств не испытывал. Я все время занимался решением определенных проблем и задач. И где и когда тут кому завидовать?
— Жорес Иванович, а вот красота... Есть какие-то идеи ваших коллег или какая-то воплощенная вами идея, которая очень красиво выглядит с точки зрения заложенной в ней гармонии?
— Я думаю, что идеи квантовой физики, родившиеся на рубеже ХIХ и ХХ веков, идеи теории относительности Эйнштейна и его идеи квантовой теории света — это очень красивые идеи. Помимо того, что они имели огромное фундаментальное значение для науки, они были необычайно красивы по существу. Их красоту я, наверное, оценил намного позже, но, безусловно, это фундаментальные идеи в области не только современной физики. Эти фундаментальные идеи квантовой физики изменили современную науку вообще. И конечно, они были исключительно красивы.


— В свое время вы выступали против преподавания теологии в школе и введения предмета «Основы православной культуры». Почему?
— Что значит почему? Потому что введение предмета «Основы
православной культуры» — это есть введение предмета, который до революции назывался «Закон Божий». Я им говорил: пожалуйста, вводите историю религии. И вводите в старших классах. А если вы вводите «Основы православной культуры» в 4-м классе — это вы вводите «Закон Божий». Естественно, я против.


— У человека в каждом возрасте есть какой-то круг чтения. Можете ли вы выбрать период жизни, когда ваш круг чтения был самым разнообразным, самым обогатительным для вас как для человека и ученого? Как выглядит сейчас этот круг чтения?
— Сегодня по-прежнему моими любимыми книгами являются более-менее популярные произведения Альберта Эйнштейна. Я очень люблю британского физика-теоретика Стивена Хокинга, который недавно умер. Он был очень больным человеком. Между прочим, урну с его прахом, хотя он не был религиозным, похоронили в соборе между урнами Дарвина и Ньютона, отдав должное гению этого человека, которому принадлежит идея большого взрыва. Вот если говорить о красивых идеях в науке, то идея большого взрыва — очень красивая идея. Я по-прежнему люблю популярные научные произведения. Люблю перечитывать многие книги. Из писателей наших для меня один из самых любимых — Михаил Шолохов. Люблю и «Тихий Дон», и «Поднятую целину», и «Они сражались за Родину». Я их перечитываю. Что меня огорчает, если зашла речь о чтении, это то, что современная молодежь, и в общем даже не только молодежь, практически не читает. Для меня это некая личная трагедия.


— Как вы относитесь к научной фантастике? Есть премия братьев Стругацких — АБС, которая ежегодно собирает многие десятки, даже сотни произведений такого жанра. Эта литература входит в ваш круг чтения?
— Все зависит — какого уровня эта литература. В круг моего чтения всегда входил Жюль Верн. Да, он классик научной фантастики. У Стругацких вещи намного слабее, естественно. Что я безумно увлекался научной фантастикой, я этого не скажу. Но Жюль Верн был моим любимым писателем, безусловно.
— Эта любовь у вас — с юношеских лет?
— Думаю, что да. Нужно еще понимать следующую вещь: мои юношеские годы выпали на годы войны. Когда война началась, мне было одиннадцать лет, когда она кончилась, мне было пятнадцать. Поэтому, что удавалось иметь, такие книги я и читал. Помню, что в военные годы, если удавалось достать, я старался прочитать книгу-учебник — по одному из предметов, которые потом придется изучать в следующем классе. Это было мне необходимо. Но могу сказать, что и в юности меня привлекала просто хорошая литература.


— В разные годы привлекают разные авторы. А есть какие-то книги, которые вам дороги во все времена вашей жизни?
— Ну, я вам уже говорил — Шолохов... Каверин, безусловно. «Два капитана» была у нас любимой книгой в нашей семье. Мама ее купила до войны и подарила моему старшему брату. И он ее очень любил. После него читал я и тоже очень полюбил. И лозунг главного героя этой книги Сани Григорьева «Бороться, искать, найти и не сдаваться» стал и моим девизом. При этом я всегда подчеркивал, что очень важно знать, за что ты борешься.
Из наших классиков... Ну, я скажу, наверно, странную вещь, но Лев Толстой не был у меня любимым писателем, хотя я читал с удовольствием и «Анну Каренину», и «Войну и мир». А среди поэтов-классиков у меня самым любимым был Лермонтов. У него много навеяно мотивами поэтических произведений народных. Моим любимым писателем был Гоголь, обладавший фантазией уникальной. Я думаю, что писателей, эквивалентных Гоголю, не было в мировой литературе вообще. Для Гоголя еще характерна потрясающая связь с народными произведениями — с народными сказками, с народным эпосом. Сегодня, когда у нас такие тяжелые отношения с Украиной, мы вспоминаем о том, что Гоголь ведь одновременно и русский, и украинский писатель. Это еще одна демонстрация единства наших двух народов. Я, безусловно, любил Салтыкова-Щедрина. А вот Достоевский у меня не вызывал особых чувств. Наверно, что-то я не понимал, поскольку читал его в молодые годы, и он не вызвал у меня большого потрясения, и я не возвращался к нему позже.


— Из современных писателей, поэтов есть у вас какие-то личные знакомства?
— С Граниным мы были соседи. И дружески общались. Вообще из советских поэтов у меня любимый — Маяковский. А писатель, с которым я был знаком и к которому очень хорошо относился, был замечательный белорусский баснописец и драматург Кондрат Кондратович Крапива. С его сыном мы учились вместе в школе. Они были нашими соседями в первые годы, когда мы жили в Минске. Он человек был замечательный. Очень рано потерял жену. Его старший сын, как мой старший брат, погиб на фронте. Он очень любил своих детей — Игоря и Люду. Люда потом тяжело заболела. Характерная черта того поколения, что это были в большинстве случаев честные и порядочные люди.
— А самая старая книга в вашей библиотеке? Потрепанная, которая как реликвия вам дорога, прошла с вами долгие годы?..
— Каверин, «Два капитана», с нами все время. Она сохранилась, и
на ней автограф мамы, что она дарит книгу Марксику. И из старых книг, которые всегда с нами тоже, — «Поднятая целина».


— Анекдот в вашей жизни?
— Анекдоты я очень люблю. Анекдоты нужны. Хорошим юмором всегда обладали почти все наши ведущие ученые — Капица, скажем, Басов и Прохоров. Александров тоже очень любил анекдоты, хотя жизнь у него была нелегкой. Прекрасным чувством юмора обладал Келдыш. Да и ваш покорный слуга никогда не чурался этого дела.
— Свойство памяти... Память как ваш друг, как помощник в том понимании и осмыслении жизни, которая уже 88 лет вам не изменяет?
— У меня память была очень хорошей. Лет до восьмидесяти шести она была в каком-то смысле даже уникальной. Я помнил массу деталей. Но последние два года я болел часто, в том числе и тяжело болел, и стал многое забывать. Но, как говорится, кто о чем, а вшивый все про баню. Могу сказать, что самым тяжелым потрясением в моей жизни, сказавшимся и на жизни моей семьи, был распад Советского Союза. Я с этим никогда не смогу смириться, до самой последней минуты моей жизни.
— Самое продуктивное время суток, какое у вас?
— Люблю поспать и поздно встаю. Раньше — тоже. Я любил поспать всегда. Очень рано на работу ездить для меня было трудно. И после того, как проснулся и начал работать, и вечером — да весь рабочий день — все любимое.


— А ночью бывали случаи, когда вам какая-то интересная идея во сне приходила?
— Чтобы мне приснилось что-нибудь гениальное — нет. Просто я мог очень поздно работать и продолжать работать ночью. Или мог очень рано встать, потому что мне очень захотелось что-то делать по моей специальности. Но я не могу сказать, что мне что-то такое приснилось.


— Существует ли для вас такое понятие, как интуиция поиска?
— Да, конечно. И вообще в науке важно догадаться о чем-то раньше других.
— На торжестве по случаю 100-летия Физтеха вы сделали доклад «Детский сад папы Иоффе». А существует ли такое понятие, как «детский сад академика Алферова»?
— Детский сад Алферова? Нет...
— Почему?
— Могу сказать почему. Когда мог бы появиться детский сад Алферова, уже возник довольно большой возрастной разрыв между мной и моими учениками. Это раз. Во-вторых, детский сад папы Иоффе возник, прежде всего, в связи с огромной потребностью в научных исследованиях в физике в нашей стране. Абрам Федорович привлекал к научным исследованиям молодежь. Ну и молодежь шла в науку, потому что это было интересно. И молодежь чувствовала, что она нужна. Он привлекал молодежь в Физтех. Характерная черта Иоффе: талантливых своих учеников он посылал в другие вновь создаваемые научные центры, не держался за них у себя. А научные центры возникали один за другим: Харьковский физтех, Днепропетровский физтех, Томский физтех, Уральский институт физики… Там были нужны ученые. И Абрам Федорович посылал туда своих учеников. А куда я буду посылать сегодня своих учеников? В Бостон?.. Там они действительно появились и вспоминают меня. И, приезжая в Бостон, я встречаю своих учеников. Но это другой случай.


— Но что внушает вам оптимизм в наше время для того, чтобы важные поступки совершать, решения принимать серьезные?
— Ой, тяжелый вопрос... Вера в наш народ... В начале 40-х, когда началась война с фашистами, 90 процентов населения нашей страны было уверено в победе. Знали, что нам предстоят тяжелые испытания, но победа будет за нами. Мы принесли свободу и независимость всей Европе. А что сегодня мы несем? У нас были тяжелые времена не один раз, и мы как-то справлялись с самыми трудными ситуациями. Сегодня, я думаю, мы переживаем самые тяжелые времена в истории нашей страны. Ну, по крайней мере, за последние несколько сотен лет.
— Это очень сильно сказано, Жорес Иванович!


— Да... да... Я так считаю. Я не знаю времена, когда Польша нас захватывала, времена Минина и Пожарского. Но за последние 200—250 лет — безусловно. И потери у нас самые большие... Ну кому могло прийти в голову, что мы потеряем Украину! Я вам говорил, что раньше ездил чуть ли не каждый год в Черкасскую область на братскую могилу, где похоронен мой старший брат. Это такая самая украинская область, там вообще по-русски никто не говорит. И вместе с тем это наши друзья.


— Ну а сейчас такая поездка проблематична?
— Сейчас я не знаю, могу ли поехать... Школы этой нет. Братская
могила есть, слава богу. Я не знаю, к кому ехать, с кем договариваться. Это ужасно.


— Через все наши встречи прошли ваши воспоминания о погибшем брате. Вы сказали, что он часто вам снится. Каким он к вам приходит во сне?
— Я с ним разговариваю, он по-прежнему для меня живой. Мы с ним обсуждаем проблемы страны, проблемы нашей семьи. И говорим мы с ним о дне сегодняшнем. Он для меня остается моим старшим братом и старшим другом. Он старше меня по-прежнему, хотя погиб в 20 лет, а мне уже восемьдесят восемь.
   …Когда 5 марта 2019 года мы прощались с Жоресом Ивановичем в здании Санкт-Петербургского центра Академии наук, Тамара Георгиевна Алферова сказала мне:
— Ну что, вы тоже осиротели?
Она задала правильный вопрос. Я провожал в этот день очень близкого мне человека, который рассказал мне всю свою жизнь.



Олег Сердобольский
Фото Юрия Белинского--0--